Интересно, что многие поверили почтальону. Доподлинно известно также то, что в 1710 году, в ночь после похорон убогого и бездетного старца (тело которого положили в склеп позади его дома, рядом со странной плитой без надписи) на кладбище раздавались какие-то голоса. Дверь на чердак отпирать не стали, и дом был оставлен таким, каким был мрачным и заброшенным. Когда из него доносились звуки, все вздрагивали и перешептывались, ободряя себя надеждой на прочность замка на чердачной двери. Надежде этой пришел конец после кошмара, случившегося в доме приходского священника, жильцов которого обнаружили не просто бездыханными, но разодранными на части. С годами легенды все более приобретали характер рассказов о привидениях; причину этого я усматриваю в том, что если отвратительное существо действительно когда-то жило, то потом оно, вероятно, скончалось. Сохранилась лишь память о нем тем более ужасная оттого, что она держалась в секрете.

За время моего рассказа Мэнтон потерял свою обычную словоохотливость, и я понял, что слова мои произвели на него глубокое впечатление. Когда я замолчал, он не рассмеялся, как обычно, но вполне серьезным тоном осведомился у меня о том пареньке, что сошел с ума в 1793 году и явился прототипом главного героя моего рассказа. Я объяснил ему, зачем тому мальчику потребовалось посетить мрачный, заброшенный дом, который все обходили стороной. Случай этот не мог не заинтересовать моего приятеля, поскольку он верил в то, что на окнах запечатлеваются лица людей, сидевших подле них. Наслушавшись рассказов о существах, появлявшихся в окнах пресловутого чердака, паренек решил сам взглянуть на них и прибежал обратно, заходясь в истошном крике.

Пока я говорил, Мэнтон был погружен в глубокую задумчивость, но как только я закончил, он сразу вернулся в свое обычное скептическое расположение духа. Допустив, хотя бы в качестве предпосылки для дальнейшей дискуссии, что какой-то противоестественный монстр существовал на самом деле, Мэнтон, однако, считал своим долгом напомнить мне, что даже к самому патологическому извращению натуры вовсе не обязательно относиться, как к неименуемому или, скажем, не описуемому средствами современной науки.